«ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА» И ПРОЗА ЖИЗНИ АНТОНА МАКАРЕНКО («Поэма» о большой любви к человеку)

14 января 2015

«ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА» И ПРОЗА ЖИЗНИ АНТОНА МАКАРЕНКО
(«Поэма» о большой любви к человеку)


В марте 2013 года мировая педагогическая общественность отметила 125-летие со дня рождения педагога-гуманиста, талантливого писателя Антона Семеновича Макаренко (1888—1939).
До сих пор не стихают споры о педагогике А.С. Макаренко. Еще при жизни Антона Семеновича представители педагогического «Олимпа», наблюдая за его питомцами, говорили: «Набрали хороших детей, одели и показывают. Вы возьмите настоящих беспризорных!»
На подобные реплики педагог отвечал: «До того все перевернулось в этих головах, что пьянство, воровство и дебош в детском учреждении они уже стали считать признаками успеха воспитательной работы и заслугой ее руководителей… То, что являлось прямым результатом разума, практичности, простой любви к детям, наконец, результатом многих усилий и моего собственного каторжного труда, то, что должно было ошеломляюще убедительным образом вытекать из правильности организации и доказывать эту правильность, — все это объявлялось просто не существующим. Правильно организованный детский коллектив, очевидно, представлялся таким невозможным чудом, что в него просто не верили, даже когда наблюдали его в живой действительности… Коротко я отметил в своем сознании, что по всем признакам у меня нет никакой надежды убедить олимпийцев в моей правоте. Теперь уже было ясно, что чем более блестящи будут успехи колонии и коммуны, тем ярче будет вражда и ненависть ко мне и к моему делу. Во всяком случае, я понял, что моя ставка на аргументацию опытом была бита: опыт объявлялся не только не существующим, но и невозможным в реальной действительности».
Эти строки взяты из рукописи 14-й главы третьей части «Педагогической поэмы», но, как и другие высказывания, реплики, сценки и даже целые главы, при первых изданиях книги были исключены. В 1993 г. читатель смог прочитать педагогический роман-поэму в восстановленном виде. Работа по восстановлению текста всемирно известного произведения была долгой и трудной, так как при жизни А.С. Макаренко «Поэма» издавалась по частям в горьковском альманахе, отдельными изданиями, в том числе и на украинском языке. В новом издании «Педагогической поэмы» текст полностью восстановлен по всем прижизненным изданиям на русском языке и по авторской рукописи. Для сравнения с «каноническими» изданиями (прижизненному отдельному изданию 1937 г.; 1 тому первого и второго Собрания сочинений: 1950—1952 гг. и 1957—1958 гг.) восстановленный текст дан курсивом.
Второе издание книги представляется на суд взыскательному читателю, который сам по достоинству оценит «Педагогическую поэму», о которой А.С. Макаренко писал: «Это поэма всей моей жизни, которая хоть и слабо отражается в моем рассказе, тем не менее, представляется мне чем-то «священным».
«Педагогическая поэма» имеет необычную десятилетнюю историю создания, но прежде чем раскрыть эту историю, обратимся к страницам биографии А. С. Макаренко, раскрывающим формирование личности великого педагога.
* * *
А.С. Макаренко родился 13 (1 по ст. ст.) марта 1888 г. в г. Белополье (ныне Сумская область Украины). Отец, Семен Григорьевич, был мастеровым — работал в железнодорожных мастерских. В семье было четверо детей, старшая дочь Александра, старший сын Антон, младший — Виталий и младшая дочь Наташа, которая умерла в детском возрасте от тяжелой болезни. Мать, Татьяна Михайловна, была заботливой матерью и хозяйкой.
О родителях, о детских и юношеских годах Антона Семеновича, о формировании его личности стало известно из воспоминаний его брата В.С. Макаренко, которые впервые были опубликованы немецкими макаренковедами в конце ХХ века.
Виталий Семенович воспоминал, что в семье родителей говорили на русском языке. Отец, Семён Григорьевич, родился в Харькове, где «говорили на самом красивом русском языке». «Печальное детство наложило на характер отца свою печать — он всегда был немного замкнутым, скорее молчаливым, с небольшим налетом грусти». Мать, Татьяна Михайловна, «и подавно не знала "украинской мовы" — её родные были выходцы из Орловской губ.»; ее отец «служил небольшим чиновником в Крюковском интенданстве и имел в Крюкове довольно приличный дом. Мать происходила из дворян, но из обедневшей дворянской семьи. У мамы было две сестры и два брата». Отец, Семён Григорьевич Макаренко, работал в железнодорожных мастерских (мастер-маляр), был грамотным человеком, свободно писал, выписывал газету и журнал «Нива». Приложения к журналу содержались в порядке. «Здесь были полные собрания сочинений А. Чехова, Данилевского, Короленко, Куприна, а из иностранных писателе… Бьернстерне Бьернсон, С. Лагерлеф, Мопассан, Сервантес и др.». Старшего сына Антона отец научил читать в 5 лет. Виталий Макаренко признавался, что, семья была патриархальной, как и большинство семей в ту эпоху. «Отец каждое утро и каждый вечер совершал перед иконой краткую молитву. В Белополье он даже был церковным старостой. Характеры у родителей были разные, но спокойные и у отца, и у матери. Мама была шутница, вся пронизана украинским юмором, подмечавшим у людей смешные стороны». (На разных берегах… Судьба братьев Макаренко. / Составление и комментарии Г. Хиллига. — М.: Издательский центр «Витязь», 1998. С.24-25, 29.)
В 1901 г. семья переехала в Крюков. В 1904 г. А.С. Макаренко с отличием окончил Кременчугское 4-классное городское училище и педагогические курсы при нем (1905 г.). Работал учителем Крюковского 2-классного железнодорожного начального училища, затем учителем железнодорожного училища на станции Долинская (1911—1914 гг.). Об этом периоде жизни Антона Семеновича брат Виталий рассказывает следующее:
«Наша большая дружба с Антоном началась лишь с тех пор, как я вышел из отроческого возраста и мог ближе подойти к нему, то есть к моим 17-18 годам. Раньше он меня просто не замечал, так как я был на 7 лет моложе его. Когда он начал учительствовать — ему было уже 17 лет, а мне только 10. Когда я поступил в 1908 г. в реальное училище, то как-то получилось так, что мы почти никогда не видели друг друга... В 1911 году он переехал в Долинскую и приезжал только на летний отдых, потом он поступил в Полтавский учительский институт и мы снова были в разлуке. Сколько я ни помню А. — я вижу его постоянно с какой-нибудь книгой. Он обладал колоссальной памятью, и его способность ассимиляции была, прямо, неограниченна. Без преувеличения можно сказать, что в то время он, конечно, в Крюкове был самым образованным человеком на все 10 тысяч населения. Что он читал — я затрудняюсь сейчас вспомнить все научные книги, прочитанные им, так как в то время эти книги были для меня недоступны по содержанию, — тут была и философия, и социология, и астрономия, и естествознание, и художественная критика, но, конечно, больше всего он читал художественные произведения, где прочел буквально все, начиная от Гомера и кончая Гамсуном и Максимом Горьким. Среди научных книг А. больше всего прочел книг по русской истории. Запомнились имена Ключевского, Платонова, Костомарова, Милюкова, Грушевского («История Украины»), Шильдера («Александр 1». «Николай 1»). Всеобщей историей А. не интересовался, кроме истории Рима (он прочитал всех древних римских историков) и историю французской революции, по которой он прочел несколько трудов, из них довольно солидный в 3-х томах, перевод с французского («Французская революция») — имя автора я не запомнил.
После истории, по количеству прочитанных А. книг, надо поставить философию. Боясь впасть в ошибку, я не называю имен автора — скажу только, что он особенно увлекался Ницше и Шопенгауэром. Большое впечатление на него также произвели произведения В. Соловьева и Э. Ренара и книга Отто Вайнингера «Пол и характер». Появление этой последней книги в во время было настоящим литературным событием.
Из художественной литературы А. читал буквально все, что появлялось на книжном рынке. Бесспорными «кумирами» этой эпохи были Максим Горький и Леонид Андреев, а из иностранных писателей — Кнут Гамсун. Затем последовали Куприн, Вересаев, Чириков, Скиталец, Серафимович, Арцыбашев, Сологуб, Мережковский, Аверченко, Найденов, Сургучев, Теффи и др. Из поэтов А. Блок, Брюсов, Бальмонт, Фофанов, Гиппиус, Городецкий и др. Из иностранных авторов, кроме Гамсуна, назову: Г. Ибсен, А. Стриндберг, О. Уайльд, Д.Лондан, Г. Гауптман, Б. Келлерман, Г. д'Аннунцио, А. Франс, М. Метерлинк, Э. Ростан и многие другие.
Антон читал внимательно, поразительно быстро, не пропуская ничего, и спорить с ним о литературе было совершенно бесполезно... Почти каждые два дня он приносил какую-нибудь книгу, новый альманах, новый сборник, которые в то время выпускались на книжный рынок десятками. (Главными издателями, которые А. никогда не пропускал, были сборники «Знание», «Шиповник», «Альциона»). Книги по художественной литературе он частью покупал, остальные получал из библиотеки Южн. ж. д. в Харькове, очень большой, и которая высылала книги всей линии (я тоже был абонирован в этой библиотеке). Книги по истории и вообще научные А. брал в Кременчугской городской библиотеке (в Крюкове никакой библиотеки не было). А. выписывал толстый журнал «Русское богатство», московскую газету «Русское слово» и петербургский сатирический журнал «Сатирикон», кроме того, он покупал роскошные иллюстрированные журналы — «Столица и усадьба» и «Мир искусства», издаваемый С. Дягилевым. Но все эти книги после прочтения куда-то уходили, и вся библиотека Антона состояла из 8 томов Ключевского — «Курс русской истории», и 22 томов «Большой энциклопедии», которую он купил в кредит в 1913 г.» (На разных берегах… Судьба братьев Макаренко. / Составление и комментарии Г. Хиллига. — М.: Издательский центр «Витязь», 1998. — С. 30-32.)
Народный учитель Л. Степанченко наблюдал работу А.С. Макаренко в Долинском железнодорожном училище в 1911-1914 годы. Он оставил ценные воспоминания об Антоне Семеновиче. Со слов очевидца мы узнаем о положении народного учителя в дореволюционной школе, об отношениях, которые складывались между молодыми учителями. Страницы воспоминаний достаточно полно иллюстрируют взгляды и подходы (методы) А.С. Макаренко к обучению и воспитанию учащихся начальных классов, раскрывают его внутренний мир как человека образованного, начитанного, тонкого психолога и чуткого педагога. Приведем наиболее яркие отрывки из воспоминаний Л. Степанченко:
«А.С. Макаренко был всего тремя годами старше меня, но своей эрудированностью он удивлял и поначалу прямо-таки угнетал меня... В бытность мою в семинарии я читал бессистемно, что попадалось под руку. Библиотека у нас была хорошая, но никто из преподавателей не руководил чтением бунтарей-семинаристов. Всякие кружки, которые существовали до 1905 года, на которых происходило чтение и обсуждение различной литературы, строго преследовались... И вот А. С. Макаренко, легко обнаружив в моей голове литературный вакуум, советует мне прочесть Лескова, Тургенева, Некрасова, Достоевского, Толстого Л. Н., Бальзака, Джека Лондона, Горького...
...Напросился как-то я к нему на урок. То, что я увидел и услышал на уроке Антона Семеновича, меня поразило.
Заходим в класс. Ребята бесшумно встали. Но это, как мне показалось, были не отдельные индивидуумы, а сплошное, единое радостное улыбко-свечение, в которое как-то органично влилась и широкая улыбка педагога.
Тут никогда не стоял вопрос дисциплины: отношения строились на полном понимании и, не боюсь сказать, взаимной любви. Не даром же, когда Антон Семенович оставлял школу, он перецеловал учащихся своего класса, многие из которых плакали, плакал и он сам. Нельзя было спокойно наблюдать эту картину расставания близких людей. Картина была столь трогательной, что при представлении ее у меня и сейчас текут слезы. Но я сильно отклонился. На доске четким почерком Антон Семенович вывел: «Все люди братья». Потом тут же нарисовал толстопузого человека с денежной сумкой в руках, а перед ним — тощенького несчастного человека в позе просителя. Класс взорвался от смеха.
— Так вот, все ли люди действительно братья? — последовал вопрос педагога. В ответе сомневаться было нельзя.
И пошла беседа о структуре общества, о классовом расслоении, об интересах классов, о фальши и лицемерии, вложенных в фразу: «Все люди братья».
— Как же ты не боишься заниматься такими вещами? — спросил я его после.
— А я уверен, что мои ребята не подведут меня, — последовал ответ.
Ученическая любовь к нему была всеобщей. И не удивительно: он все время был с детьми. Осень и весна — мяч, городки, канат-перетяжка. Веселье, смех, и бодрость! И всюду он организующий, веселящийся вместе с ребятами. Зима — ученические вечера: интересные, красочно оформленные, с массой участников». (Степанченко Л. Антон Семенович Макаренко в моей жизни. // Жизнь и педагогическая деятельность А.С. Макаренко в дореволюционной России. Серия «Неизвестный Макаренко». Вып. 7. / Составитель и автор вступительной статьи С.С. Невская. — М.: НИИ Семьи, 1988. — С. 21-22, 26-27.)
В 1914 г. в 27-летнем возрасте А.С. Макаренко поступил в Полтавский учительский институт. В октябре 1916 г. был призван в армию и рядовым направлен в Киев. В апреле 1917 г. его сняли с военного учета из-за близорукости. В том же году он окончил учительский институт с золотой медалью, а с 9 сентября 1917 г. преподавал в образцовом училище при Полтавском институте. После революции А.С. Макаренко возглавил Крюковское железнодорожное училище.
С приходом в Крюков (1919 г.) армии Деникина он вернулся в Полтаву, где получил должность заведующего вторым городским начальным училищем имени Куракина. С осени 1919 г. А.С. Макаренко был членом правления городского профсоюза учителей русских школ, избирался заместителем начальника отдела трудовых колоний при Полтавском губнаробразе.
События гражданской войны коснулись и семьи Макаренко. Отец умер ещё в 1916 году, а брат Виталий, поручик, вынужден был эмигрировать (без жены и ребёнка) в 1920 году. Решение А.С. Макаренко поменять работу с обычными детьми, на работу с несовершеннолетними правонарушителями, возможно, было вызвано сложными семейными проблемами. Антон Семёнович приступил к работе в колонии в м. Трибы в 6 км от Полтавы.
Некоторое время (с 1922 г.) братья переписывались. В.С. Макаренко по памяти (письма сгорели) восстановил одно из писем Антона Семёновича:
«"…Ты был прав! Я живу в Трибах среди тёмных дикарей. Приведу один пример: Со времени основания Русского государства мы никогда не имели культурных дорог. Весной и осенью мы месим грязь, которая доходит колёсами до ступиц. И вот власти решили построить нам хорошую дорогу из Полтавы в Харьков, которая проходит мимо Триб и колонии М. Горького. Необходимые материалы: доски, брёвна, цемент и пр. Вообще сделали всё необходимое: чтобы облегчить для крестьян поездки в город.
Вообрази! Их привезли, допустим, сегодня. На другой день не осталось ничего — всё было раскрадено…" (Здесь А. вспоминает о нашем разговоре, который был у нас во время одной из наших многочисленных прогулок по Крюкову. Тогда я сказал ему, что наш мужик ещё слишком тёмен, что он не дорос ещё до степени гражданственности. Он ещё не гражданин и совершенно лишён социального начала. Он дикарь и может интересоваться только своей хатой, своими быками и лошадьми).
"…Мама живёт у меня. Она очень грустит по тебе и называет меня иногда Витей. Она постарела, но ещё очень бодра и сейчас читает уже 3-й том «Войны и мира» Толстого…" "…После твоего ухода наш дом был разграблен, то, что называется, до нитки. Не только унесли мебель, но даже забрали дрова и уголь в сарае…" "… Я страшно жалею, что ты не со мной. У нас очень много мещан и до ужаса мало энтузиастов…"… "…Я думаю, что тебе рано ещё возвращаться на родину. Разбушевавшееся море ещё не совсем успокоилось…"» (На разных берегах… Судьба братьев Макаренко. /Составление и комментарии Г. Хиллига. — М.: Издательский центр «Витязь», 1998. — С.62-63.)
Итак, в 1920 г. А.С. Макаренко принял руководство детским домом для несовершеннолетних правонарушителей под Полтавой, позже получившим название детской трудовой колонии им. М. Горького (1920—1928 гг.) Этот период его жизни и деятельности изображен в «Педагогической поэме», которую он начал писать в 1925 г. С этого года Антон Семенович и его колонисты переписывались со своим шефом Алексеем Максимовичем Горьким.
Следует сказать, что после окончания Полтавского учительского института А.С. Макаренко сделал попытку поступить в Московский университет, но ему, как уже получавшему государственную стипендию, в этом было отказано (надо было отработать положенный срок). Однако в 1922 г. Антон Семенович осуществил свою мечту и стал студентом Московского Центрального института организаторов народного просвещения им. Е.А. Литкенса. Неиссякаемая жажда знаний преследовала педагога всю жизнь. При поступлении к заявлению и другим документам Антон Семенович прилагает документ, известный под названием «Вместо коллоквиума», в котором излагает, какие систематические знания получил в Учительском институте в области предметных дисциплин. Вот как он оценивает свой «студенческий» научный потенциал:
«В области предметных дисциплин систематические знания получил я в Учительском институте. Математикой никогда особенно не интересовался, поэтому арифметика, геометрия, алгебра, тригонометрия и физика мне знакомы только в пределах курса дореволюционного Учительского института. К настоящему дню из тригонометрии помню только общие основания, забыл многие теоремы алгебры и законы физики, с логарифмированием сейчас, пожалуй, не справлюсь.
Природоведение. Разумеется, совершенно свободно себя чувствую в области физиологии животных и растений. Анатомические знания слабы. Забыл многие частности из геологии. Астрономию знаю хорошо и занимаюсь практически в Полтавском музее. Впрочем, знания по астрономии и космографии у меня продукт увлечения юношества.
Солидные знания имею в общей биологии. Несколько раз прочитывал всего Дарвина, знаю труды Шмидта и Тимирязева, знаком с новейшими проявлениями дарвинизма. Читал Мечникова и кое-что другое.
Химию практически не знаю, забыл многие реакции, но общие положения и новейшая философия химии мне хорошо известны. Читал Менделеева, Морозова, Рамзая. Интересуюсь радиоактивностью.
Географию знаю прекрасно, в особенности промышленную жизнь мира и сравнительную географию. Свободно чувствую себя в области экономической политики, знаком с ее историей и зародышами будущих форм. Все это, разумеется, не из учебников. Очень интересуюсь Австралией и Новой Зеландией.
История — мой любимый предмет. Почти на память знаю Ключевского и Покровского. Несколько раз прочитывал Соловьева. Хорошо знаком с монографиями Костомарова и Павлова-Сильванского. Нерусскую историю знаю по трудам Виппера, Аландского, Петрушевского, Кареева. Вообще говоря, вся литература по истории, имеющаяся на русском языке, мне известна. Специально интересуюсь феодализмом во всех его исторических и социологических проявлениях. Прекрасно знаком с эпохой Великой французской революции. Гомеровскую Грецию знаю после штудирования Илиады и Одиссеи.
По социологии, кроме социологических этюдов указанных исторических писателей, знаком со специальными трудами Спенсера, М. Ковалевского и Денграфа, а также с Ф-де Куланжем и де Роберти. Из социологии лучше всего известны исследования о происхождении религии, о феодализме.
В области политической экономии и истории социализма штудировал Туган-Барановского и Железнова. Маркса читал отдельные сочинения, но «Капитал» не читал, кроме, как в изложении. Знаком хорошо с трудами Михайловского, Лафарга, Маслова, Ленина.
По политическим убеждениям — беспартийный. Считаю социализм возможным в самых прекрасных формах человеческого общежития, но полагаю, что пока под социологию не подведен крепкий фундамент научной психологии, в особенности психологии коллективной, научная разработка социалистических форм невозможна, а без научного обоснования невозможен совершенный социализм. (Курсивом выделен текст, не вошедший в Педагогические сочинения А.С. Макаренко. — С.Н.)
Логику знаю очень хорошо по Челпанову, Минто и Троицкому.
Читал все, что имеется на русском языке, по психологии. В колонии сам организовал кабинет психологических наблюдений и эксперимента, но глубоко убежден в том, что науку психологию нужно создавать сначала.
Самым ценным, что было до сих пор сделано в психологии, считаю работы Петражицкого. Читал многие его сочинения, но «Очерки теории права» не удалось прочесть.
Индивидуальную психологию считаю не существующей — в этом больше всего убедила меня судьба нашего Лазурского. Независимо от вышеизложенного, люблю психологию, считаю, что ей принадлежит будущее.
С философией знаком очень несистематично. Читал Локка, «Критику чистого разума» [Канта], Шопенгауэра, Штирнера, Ницше и Бергсона. Из русских очень добросовестно изучил Соловьева. О Гегеле знаю по изложениям.
Люблю изящную литературу. Больше всего почитаю Шекспира, Пушкина, Достоевского, Гамсуна. Чувствую огромную силу Толстого, но не люблю, терпеть не могу Диккенса. Из новейшей литературы знаю и понимаю Горького и Ал.Н. Толстого. В области литературных образов много приходилось думать, и поэтому мне удалось самостоятельно установить их оценку и произвести сопоставление. В Полтаве пришлось довольно удачно поработать над составлением вопросника к отдельным произведениям литературы. Я думаю, что обладаю способностями (небольшими) литературного критика.
О своей специальной области — педагогике много читал и много думал. В Учительском институте золотую медаль получил за большое сочинение «Кризис современной педагогики», над которым работал 6 месяцев». (Воспитание гражданина в педагогике А.С. Макаренко: В 2 ч. / Автор монографии, примечаний, редактор-составитель С.С. Невская — М.: Академический Проект, Альма Матер. 2006. — Ч.2. С. 443-445).
11 ноября 1922 г. А.С. Макаренко-студент выступает с докладом «Гегель и Фейербах», а 27 ноября пишет заявление: «Вследствие полученных мною сообщений от воспитанников и воспитателей Полтавской трудовой колонии для морально-дефективных, которую я организовал и вел в течение двух лет, я считаю себя обязанным немедленно возвратиться в колонию, чтобы вовремя остановить процесс распада колонии. О моем возвращении телеграфировал мне и Губсоцвос…». Таким образом, учиться пришлось только с 14 октября по 27 ноября: из-за разлада в колонии им. М. Горького Антон Семенович оставил учебу и вернулся в Полтаву.
Антону Семеновичу не только удалось наладить жизнь колонии, но и превратить ее в образцовую. В 1926 г. колония им. М. Горького была переведена в Куряж (под Харьковом).
С 1927 г. А.С. Макаренко совмещал работу в колонии с организацией детской трудовой коммуны им. Ф. Э. Дзержинского. В 1928 г. он вынужден был уйти из колонии им. М. Горького. До 1932 г. Макаренко являлся заведующим, а с 1932 по 1935 гг. — начальником педагогической части коммуны им. Ф.Э. Дзержинского.
В 1934 г. А.С. Макаренко был принят в Союз писателей. В 1932—1935 гг. при поддержке М. Горького были изданы художественные произведения А.С. Макаренко: «Марш 30 года», «Педагогическая поэма», пьеса «Мажор».
Летом 1935 г. А.С. Макаренко отозвали из коммуны в Киев, назначив заместителем начальника Отдела трудовых колоний НКВД Украины, где он руководил учебно-воспитательной частью. Но и в новой должности педагог взял на себя (по совместительству) руководство колонией несовершеннолетних правонарушителей №5 в Броварах под Киевом.
В начале 1937 г. А.С. Макаренко переехал в Москву, посвятив себя литературной и общественно-педагогической деятельности. В 1937—1939 гг. были опубликованы его произведения: «Книга для родителей» (ж. «Красная новь, 1937, №7–10), повесть «Честь» (ж. «Октябрь», 1937, №11–12, 1938, №5–6), «Флаги на башнях» («Красная новь», 1938, №6,7,8), статьи, очерки, рецензии и т.д.
30 января 1939 г. А.С. Макаренко был награжден орденом Трудового Красного Знамени «За выдающиеся успехи и достижения в области развития советской художественной литературы».
1 апреля 1939 г. Антон Семенович скоропостижно скончался от сердечного приступа. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
Перестало биться сердце великого человека, непревзойденного педагога-мастера, тончайшего психолога, талантливого писателя, сценариста, драматурга, литературного критика.
За свою недолгую жизнь А.С. Макаренко совершил главный свой подвиг: он дал путевку в жизнь бывшим несовершеннолетним правонарушителям, воспитал их, приобщил к культуре, дал образование, научил быть счастливыми! Он стал им отцом…
Педагог мечтал написать фундаментальный труд о методике воспитания и развития личности, но не успел. Но «монографию» он все-таки написал, но только в художественной форме. Она — и в его художественных произведениях — «педагогических поэмах», и в выступлениях на педагогические темы. Ярко, проникновенно, с неиссякаемым чувством юмора, психологически тонко А.С. Макаренко раскрыл в «Педагогической поэме» историю рождения и развития трудового воспитательного коллектива колонии им. М. Горького. Историю следующих этапов развития славного коллектива показал в «Марше 30 года» и «ФД—1», а в последнем своем произведении «Флаги на башнях» он раскрыл высшую стадию развития «единого трудового воспитательного коллектива».
Богатейшее наследие А.С. Макаренко не изучено до конца. Биографы в свое время постарались окрасить поэтическими вымыслами жизнь и творчество Макаренко. Сегодня доступны для изучения ранее закрытые фонды государственных архивов. Новые источники позволили раскрыть необычную и — для молодого поколения — весьма поучительную историю создания «Педагогической поэмы».
* * *
«Поэма» создавалась десять лет. Началом работы над книгой сам А.С. Макаренко называл 1925 г. Правда, слово «работа» здесь мало пригодно, так как писать приходилось в редкие минуты отдыха. Педагог был не просто руководителем колонии им. М. Горького. Он — ее создатель, мозг, душа! Колонисты между собой называли своего завкола «Антон». Соратник и друг Макаренко К. С. Кононенко вспоминал, что, поступив на работу в коммуну имени Дзержинского в марте 1932 г., не застал там Макаренко (тот был в отпуске). Но именно его отсутствие особенно резко дало понять значимость А.С. Макаренко для коммуны. Именем «Антон» был насыщен воздух коммуны, везде и по всякому поводу произносили это слово. «И было в этом что-то такое, что невольно обращало на себя внимание… Здесь в слове «Антон» было что-то неизмеримо большее… было столько уважения, безыскусственной восторженности, столько теплоты…». (Свидетельства искренней дружбы: Воспоминания К.С. Кононенко о А.С. Макаренко. — Марбург, 1997. С.2.) Так было в коммуне в 30-годы, но так было и в колонии в 20-годы: сыновья любовь, уважение, восторженность. Колонисты видели в нем отца — строгого, требовательного и справедливого.
В 1927 г. в жизни А.С. Макаренко произошли резкие перемены. Его педагогическая система не устраивала педагогический «Олимп», но он категорически отказался от каких бы то ни было перемен в своей работе. Именно в это сложное для него время пришло решение создать свою семью. Встреча с Галиной Стахиевной Салько, впоследствии ставшей его женой, перевернула всю его жизнь, стала путеводной звездой Антона Семеновича, его музой! Они познакомились, когда Галине Стахиевне было 34 года, Антону Семеновичу — 39 лет. Г.С. Салько была в то время председателем комиссии по делам несовершеннолетних Харьковского окриспокома. А.С. Макаренко полюбил эту женщину глубоко и сильно, полностью ей доверял. В самый трудный (потерял колонию) и счастливый (полюбил) год своей жизни Макаренко писал ей удивительные письма о своей любви, о своих тревогах и планах. Так, 3 октября 1928 г. он признавался:
«…Я думаю о том, как по неожиданному, какому-то новому закону в моей жизни случились две огромные вещи: я полюбил Вас и я потерял колонию Горького. Об этих двух вещах я думаю очень много и напряженно. Мне хочется, чтобы моя жизнь продолжала вертеться вокруг новой таинственной оси, как она вертится вот уже второй год.
Ничего подобного в моей жизни никогда не было. Дело тут не в том, что я потерпел неудачу или удачу. Удачи и неудачи в моей жизни и раньше бывали, но они были логичны, были связаны стальными тяжами со всеми имеющимися законами жизни и, особенно, с моими собственными законами и привычками. Я привык стоять на твердой позиции твердого человека, знающего себе цену, и цену своему делу, и цену каждой шавке, которая на это дело лает… Мне казалось, что в моей жизни заключена самая веселая, самая умная, самая общественно ценная философия настоящего человека.
Сколько годов создавалась эта моя история? Я уже успел приблизиться к старости, я был глубоко убежден, что нашел самую совершенную форму внутренней свободы и внутренней силы, силы при этом совершенно неуязвимой во всем великолепии своего спокойствия.
А вот пришел 27 год, и все в какие-нибудь две недели полетело прахом…». (Ты научила меня плакать… (переписка А.С. Макаренко с женой. 1927-1939). В 2 т. — Т.1 / Составление и комментарии Г. Хиллига и С. Невской. — М.: Издательский центр «Витязь», 1994. — С. 120–122.)
Нежданно пришедшее чистое и светлое чувство любви заставило Антона Семеновича по-новому взглянуть на свой каторжный труд. Галина Стахиевна Салько болела туберкулезом горла (от этой болезни рано умерли ее отец и брат). А.С. Макаренко восхищался мужеством, с которым эта красивая и умная молодая женщина переносила свой недуг. Он с нежностью, тревогой и восторгом писал:
«Ведь Вы свалились в смертельной болезни, от которой всякий бы другой взвыл, как сумасшедший. Вы сказали недавно в письме, что Вы изящно болели. Это совершенно неточное выражение. Вы не болели, а Вы рассматривали свою болезнь, как что-то совершенно постороннее, Вы, как в сказке, сказали: "Нам нужно живой и мертвой воды". И как в сказке, никто из нас не задумался о диагнозе и прогнозе. Нужно достать живой воды, вот и вся задача. Задача тем более простая, что ни в каких аптеках живая вода не продается. Мы так верили в силу нашей любви и нашего духа, что мы даже не заметили этой нашей уверенности. Нет, это замечательно было, Солнышко. Это было совершенно неповторимо "в мировом Масштабе". И так же, как Вы не заметили боль своей болезни, так же и я не заметил агонии колонии Горького, колонии, которая для меня была всем. Когда-нибудь мы с Вами не поверим, что можно было в течение полугода сдавать свою колонию, а в то же время напряженно готовиться к приезду Горького, целоваться с ним на вокзале, реветь с ним в самом парадном эффекте, а на другой день сдать СВОЮ колонию и в тот же день быть ошельмованным всенародно газетчиком… и не заметить этого. Не заметить потому, что и здесь мы шли, взявшись за руки, и не видели ничего, кроме нашей любви.
И что же сейчас осталось от меня прежнего? Ничего. Я был вчера в колонии и с ужасом увидел: как я мог здесь высидеть восемь лет, как я мог бесконечно безнадежно копаться в этой куче, пробегающей куче всякого народа… Но это я так думал в колонии Горького. А вот здесь, сейчас, во дворце коммуны, тоже для меня новой и неизвестно откуда взявшейся, я ни о чем не думаю. Я только ощущаю все то огромное новое, что меня ожидает… Я сейчас в любую минуту готов открыто сказать всем, что я Ваш муж… О Леве не нужно беспокоиться. Я только так и понял то, что Лева переходит в коммуну. Я считаю, что право отца можно бы мне передать, я их выдержу. Если я уйду их коммуны, значит и Лева уйдет со мной. На моей ответственности довести до конца его образование и воспитание. Но из коммуны я не уйду. Это может быть решено только Вами, и интересы Левы, конечно, будут на первом плане». (Там же. С. 124–126.)
Не так легко было убедить Галину Стахиевну отдать горячо любимого 14-летнего сына в коммуну, который во время продолжительного лечения матери в Крыму жил в семье ее двоюродной сестры — Оксаны Модестовны Езерницкой. Антон Семенович в письме от 10 октября 1928 года решительно настаивал доверить ему сына:
«Говорю прямо: Леву нужно взять из его теперешнего окружения, иначе из него выйдет полуграмотный дилетант и советский чиновник, ко всему относящийся с ни к чему не обязывающей иронией. Разве это не так? Что Лева может потерять в коммуне? Самое опасное, о чем можно было бы говорить, — это образование. Но какое? Не то ли, какое дается в наших семилетках? Мы дадим ему совершенно новый и интересный мир: производства, машины, уменья, ловкости и уверенности. В области грамотности, простите, Солнышко, но наша теперешняя пятая группа, куда попадет Лева, гораздо грамотнее его, я сужу по его письмам… Одним словом, я Леву забираю и кончено…». (Там же. С. 137.)
Заботливое отношение А.С. Макаренко к Г.С. Салько и ее сыну Леве отразились в переписке. В июле 1927 г. Галина Стахиевна подарила Антону Семеновичу свою фотографию (1914 г.). А.С. Макаренко заключил фотографию в рамку, а на обороте сделал следующую надпись: «Бывает так с человеком: живет, живет на свете человек и так привыкает к земной жизни, что впереди уже ничего не видит, кроме Земли. И вдруг он находит… месяц. Вот такой, как «на обороте сего». Месяц, со спокойным удивлением взирающий и на Человека и на Землю. Ясному месяцу посылает человек новый привет, совсем не такой, какие бывают на Земле. А. Макаренко. 5/7 1927». (Эта фотография всегда стояла на его письменном столе.)
А через пять дней Антон Семенович написал письмо, которое по своему содержанию можно назвать гимном человеческой любви:
«Сейчас 11 часов. Я прогнал последнего охотника использовать мои педагогические таланты, и одинокий вступаю в храм моей тайны. В храме жертвенник, на котором я хочу распластать весь мир. Да, именно весь мир. Если Вы читали ученые книги, Вы должны знать, что мир очень удобно вмещается в каждом отдельном сознании. Будьте добры, не думайте, что такой мир — очень мало. Мой мир в несколько мириадов раз больше вселенной Фламариона и, кроме того, в нем отсутствуют многие ненужные вещи фламарионовского мира, как то: африканский материк, звезда Сириус или альфа Большого пса, всякие горы и горообразования, камни и грунты. Ледовитый океан и многое другое. И зато в моем мире есть множество таких предметов, которые ни один астроном не поймает и не изменит при помощи самых лучших своих трубок и стеклышек...».
Заканчивается письмо такими словами:
«Я еще знаю, что мне не дано изобретать закон моей любви, что я во власти ее стихии и что я должен покориться. И я знаю, что сумею благоговейно нести крест своего чувства, что я сумею торжественно истлеть и исчезнуть со всеми своими талантами и принципами, что я сумею бережно похоронить в вечности свою личность и свою любовь. Может быть, для этого нужно говорить и говорить, а может быть, забиться в угол и молчать, а может быть, разогнавшись, расшибиться о каменную стенку Соцвоса, а может быть, просто жить. «Все благо». Но что я непременно обязан делать — это благодарить Вас за то, что Вы живете на свете, и за то, что Вы не прошли мимо случайности — меня. За то, что Вы украсили мою жизнь смятением и величием, покорностью и взлетом. За то, что позволили мне взойти на гору и посмотреть на мир. Мир оказался прекрасным». (Там же. С. 17—20.)
На следующий день Антон Семенович продолжил свою удивительную исповедь:
«Опять вечер, и опять я остаюсь в одиночестве перед жизнью и любовью, двумя страшными вещами, которых обыкновенно боятся люди. Это прекрасно, что есть на свете чего бояться, но когда человек не просто боится, а раньше еще должен найти и определить свой страх, тогда хуже. В моей каторжной жизни любовь, как городничий, вошла в переполненный храм, и в храме стало жарко и тесно. Я не знаю, кого жалеть, публику или городничего, и я не знаю, чего бояться. Оканчивается дело тем, что я просто боюсь Вас, для моей мужчинской души это легче и доступнее...Я очень гордый человек, и я боюсь быть клоуном в Ваших глазах. Я боюсь развлекать Вас, потому что для этого есть много довольно дешевых игрушек...
Я хочу в любви сохранить все величие и чистоту мысли, все непередаваемое изящество точной машины ума, всю пышную силу волевого движения, всю красоту человеческой личности...». (Там же. С. 20—21.)
Через два дня Антон Семенович делает еще одно признание, открывая и обнажая свой внутренний мир:
«Каждое слово, сказанное сейчас или написанное, кажется мне кощунством, но молчать и смотреть в черную глубину одиночества невыносимо. Каждое мгновение сегодня — одиночество. Я, как ребенок, чувствую себя обиженным, потому что Вас нет рядом, потому что не слышу Вас и не вижу Ваших глаз. Великая милость судьбы так неожиданна, так непривычна для моей мысли, что сейчас я не умею еще ощущать свое счастье. Я ощущаю только его неожиданность. Я стою перед созданным мною в семилетнем напряжении моим миром, как перед ненужной игрушкой. Здесь столько своего, что нет сил отбросить ее, но она вдруг сломана, и для меня не нужно уже ее поправить.
Сегодня я не узнаю себя в колонии. У меня нет простоты и искренности рабочего движения — я хожу посреди ребят со своей тайной, и я понимаю, что она дороже для меня, чем они, чем все то, что я строил в течение семи лет. Я как гость в колонии.
Я всегда был реалистом. И сейчас я трезво сознаю, что мой колонийский период нужно окончить, потому что я выкован кем-то наново. Мне нужно перестроить свою жизнь так, чтобы я не чувствовал себя изменником самому себе...». (Там же. С. 21—22.)
В этих нежных, откровенных письмах-исповедях А.С. Макаренко не только раскрывает душу и сердце, он передает в них свой «благоговейный трепет перед даром судьбы»: неожиданным счастьем любить и быть любимым! С этого момента Антон Семенович будет утверждать, что человека нужно воспитывать счастливым, это счастье (ответственность за свое и чужое счастье) в руках каждого человека.
Через десять месяцев — в мае 1928 г. — горьковский период его жизни разобьется о «каменную стену» соцвоса. В письме (в ночь с 12 на 13 мая 1928 г.) Галине Стахиевне Антон Семенович сообщил: «Сейчас только закончился педсовет, на котором я объявил о моем уходе. Решили, что наш педсовет своего кандидата в заведующие не оставляет. Вообще большинство, вероятно, уйдет в ближайшие месяцы. Я собственно собрал педсовет для того, чтобы установить общую тактику по отношению к воспитанникам. Хочу, чтобы мой уход прошел безболезненно. Прежде всего нужно добиться, чтобы никаких ходатайств или депутаций о моем возвращении не было. Эта пошлость повела бы только к новым оскорблениям меня и колонии. Настроение у наших педагогов даже не подавленное, а просто шальное, тем не менее, все единодушно одобряют мое решение, всем очевидно, что другого решения быть не могло». (Там же. С. 66 — 67.)
В это сложное время А.С. Макаренко поделился своими писательскими мечтами с Г. С. Салько: «Вообще: писать книгу, то только такую, чтобы сразу стать в центре общественного внимания, завертеть вокруг себя человеческую мысль и самому сказать нужное сильное слово». Эти слова оказались пророческими!
Итак, цель была поставлена высокая, но путь к ней оказался долгим и тернистым…
В общем плане «Педагогической поэмы», составленном в 1930-1931 гг., А.С. Макаренко указал, что фоном для предполагаемых 4-х частей книги является развитие русской революции.
На фоне первой части планировалось отразить «последние громы гражданской войны. Бандитизм, махновщина, догорающие остатки старого мещанства и старой интеллигенции, пафос победы и разрушения. Спазмы кризиса, голод, отчаяние побеждённых, захват победителей, мелочей и деталей нет, есть хаос общего движения, растерянное озлобленное самогонное крестьянство, зажигалки у рабочих, учреждения, трудовая повинность, глупейшие воскресники и трудовые школы».
Вторая часть — период первого нэпа: «открытые магазины и витрина. Водка. Заработки рабочих и оздоровление крестьянства. Крестьяне строятся. Крестьянские свадьбы. Пахнет чем-то дореволюционным. Нарастают настроения покоя и постепенного обогащения. Высовывают рожки мелкособственнические инстинкты. Упадок боевого духа. Мелкие дела и мелкие чувства. Урожаи цветут, на полях возят тракторы работают у кулаков батраки. Подрастают в селах новые холеные жеребчики и начинает пахнуть социальным миром».
Фон третьей части: «Время правых и левых уклонов и оппозиций. Время новых кризисов и испытаний, время постепенной, медленной гибели от задушья всяких нэпманов и частников, время многоразличной растерянности и непонимания, куда нужно клонить голову и за кого голосовать. Время проявления всякого лакейства и разложения. Время, когда с недоумением и растерянностью люди должны отказываться от приобретённого покоя и отправляться на хлебозаготовки, время, когда ото всех требуются новые напряжения и когда квартиры и платья должны отойти на задний план. Время новых мыслей и новых призывов, новых обвинений и новой борьбы. Время великих планов и великих сомнений».
Фон четвертой части: «лихорадочная перестройка общественных рядов на новый пафос коллективной работы. В расширенном темпе новой стройки вносятся как раз те мотивы, на которых настаивала всё время колония. Сюда относятся: коллективное соревнование, большая осведомлённость коллектива о своём собственном движении, большой интерес к органическому строению коллектива, большой интерес к роли личности в коллективе и, самое главное, большой подъём и большее требование от личности. Пятилетка и индустриализация отнюдь не должны быть показаны как бессомненные величины. Как раз наоборот, многие персонажи романа могут и должны сомневаться в правильности отдельных деталей. В этой части должно быть больше новых людей, новых строителей, новых энергий и обязательно больше рабочих — все они представляют одну сторону общества, но живой остаётся и другая сторона — сторона безответственных вредителей-болтунов и слепых человечишек. И совершенно ещё не ясно на чьей стороне окажется победа, но совершенно ясно, что победа будет решена только качеством человеческого состава, и вся последняя часть идёт под знаком пересмотра или, по крайней мере, попыток к пересмотру этого состава…. Сюда входит и всякая чистка, и новые способы подбора, и новые идеи в экономике человеческого коллектива. В частности, это отражается на спорах о бирже труда, о значении профсоюза и прочее. Болтающие, разумеется, сопротивляются и в самом человеческом пересмотре они тоже принимают участие». (Макаренко А.С. Педагогическая поэма / Сост., вступ. ст., причем., коммент. С. Невской. — М.: ИТРК, 2003. С. 686 — 689.)
Таким образом, в общем плане к «Педагогической поэме», как в зеркале, отражена десятилетняя история молодой страны Советов. Но на этом А.С. Макаренко не останавливается. Он даёт замечательную зарисовку развития коллектива, который был создан силой его мысли и воли.
На фоне первой части «в таком же хаотическом и несколько глупом порядке образуется колония правонарушителей», «образуются первые скрепы коллектива, главным образом под давлением воли и призыва, под давлением насилия». Постепенно «проглядывают первые движения нового коллектива», появляется «первая человеческая гордость».
На фоне второй части «крепнет и богатеет, обрастает культурой коллектив колонии, восстановление кончено, мир с селянами, театр. Образование комсомола. Накапливается энергия у ребят. Слава гремит о колонии. Тесно в провинциальном захолустье, подрастают старики, выделяются рабочие, свадьбы, появились рабфаковцы. В колонии не раскол, а живое разделение на омещанившихся, стремящихся к собственному заработку и сохранивших коллективный пафос общего стремления. Поиск выхода. Мечта, остров, Запорожье, Куряж. Мечты эти не могут быть поняты болтающейся интеллигенцией».
На фоне третьей главы «внутреннее кипение энергии колонии выливается в её широком наступлении на море разгильдяйства и грязи, то, что называется трудовым корпусом». «Внутренний пафос колонии растворяется на мелкую борьбу. Внутри себя обессиленная колония встречает удары менее стойко, чем можно ожидать. Обилие нового анархического народа делает усилия старой части малосостоятельными, но борьба продолжается с упорством. Много всяких посещений, ревизий, сплетен, заседаний. Хозяйственная жизнь колонии идёт все же своим порядком и колония даже пускается на очень рискованные дела. Расширяются мастерские, колония готовится к приёму шефа, но в это как раз время ей и наносят последний удар. Начинается отступление основной части и кадров в коммуну ГПУ».
На фоне четвёртой части линия развития коллектива колонии изображается следующим образом: «Так называемый изумрудик продолжает жить здоровой и радостной жизнью, но этот отдых для боевого коллектива уже нужно закончить. Появляются старые члены коллектива, одни из них рабочие, другие заканчивают ВУЗ. У многих из них чешутся руки для новой большой работы. Работа коммуны освещается широкими производственными планами. Новыми «производственными» идеями в воспитании и старыми привычными симпатиями к весёлой дисциплине коллектива. Коммуна должна умереть как временное мобилизационное пристанище коллектива. Роман заканчивается сборами старых и новых членов коллектива, выросшего и оздоровлённого …, на новую большую и трудную работу. Изумрудик остаётся на руках младшего коллектива и новых верующих, остаётся как прекрасное на память». (Там же. С. 686-690.)
Вот на такой ноте завершается история развития горьковского коллектива. Однако в общем плане «Поэмы» А.С. Макаренко отмечает ещё две темы: развитие лица А. (те есть самого Макаренко) и развития лица Б. (представительница Наркомпроса Г.С. Салько, с 1935 г. — Макаренко, супруга Антона Семёновича).
На фоне первой части развитие лица А. характеризуется личным и индивидуальным озлоблением сильной личности, в которой происходит «борьба рабочего презрения к погибающему миру и бунт гордой личности, не желающей быть подхваченной никакими вихрями». Однако подобные «переживания не уменьшают силы и энергии личности. Руки хотят работы, и сохраняется целостный взгляд на всё, не трусливый и не теряющийся. Образуется крепкий и устойчивый одинокий цинизм. Озлобление развивается в строну спокойного смеха, и всё закипает в энергии борьбы воли с десятками разрозненных блатных воль. Это не педагогическая работа, это выход здоровой энергии».
На фоне второй части происходит личное оздоровление лица А. «в замечательном детском обществе». «А. сам заразился пафосом устремления коллектива. Он сознательно отдаёт себя в его власть и с мудрой осторожностью сдерживает фонтаны чудесной энергии. Он становится исполнителем этой новой замечательной стихии растущего молодого общества. Он переживает общую юношескую мечту и начинает верить в новую богатую жизнь. Именно поэтому он не может иметь личной жизни. Он уже теряет цинично презрительной отношение к людям».
На фоне третьей части «личная тема А. проходит под знаком борьбы и поражения. Но это не приводит к подавленному настроению, энергия остаётся прежней, в конце она замыкается в особого вида молчаливого презрения и отсиживания. Все частности этой эпохи определяются вдруг налетевшей любовью, новыми откровениями в жизни личности, новыми горизонтами в трактовке значения человека и величины его ценности. Благодаря замечательной стихии Б. все человеческие ценности, все проблемы общества и личности, героизма и работы, гордости и достоинства преломляются в новых надеждах на какой-то лучший будущий коллектив, состоящий из каких-то новых людей».
На фоне четвёртой части «личная история А. освещается новыми порывами и любовью, новой уверенностью в ценности человека и в великом значении культуры. Путь к культуре — это и есть путь к новому обществу. Многообразные круги человеческие, расходящиеся от созданного ранее старым коллективом, конечно, ещё не будущие социалистические люди и не особенные гении, но это реальные люди, могущие и хотящие делать настоящую живую работу. Готовность А. к новой работе лишена и болтливого пафоса и детской самоуверенности, но она зато есть реальная готовность, связанная с опытом, верой в человека. Любовь, совершенно неожиданная находка в жизни А., рассматривается им как неожиданная награда за всю его жизнь и как вечное доказательство справедливости жизни. Всё это заканчивается весело и бодро, надёжно, но без ура-революционных словечек и без "шапками закидаем". Это происходит из глубокого сознания длительности постройки человеческой культуры и уверенности в том, что всякая проделанная работа создаёт ценности, вопрос только в человеческом разуме и в количестве и качестве работающих коллективов». (Там же. С. 687- 690.)
В конце общего плана А.С. Макаренко сделал важную пометку, завершающую описание развития лица Б. (его музы — Галины Стахиевны): «Развитие этой жизни точно так же характеризуется преобладанием и силой мажорных тонов, презрением к пустомелям и верой в будущего человека и его жизнь… Её любовь к А. — это не только любовь к мужчине, но и целая система гармонического мироощущения. Вот почему в последней части нет двух жизней, а есть одна сверкающая гармония двух людей, представляющих целое, единственное живое целое, ценное на Земле. Эта мысль о великом значении пары людей, есть мысль о новой семье, о новом человеке, о новом элементе человеческого коллектива. Эта мысль должна оттеняться рисунком ещё двух-трёх человеческих культурных пар, способных понять в каждом своём движении, что счастье людей не должно исключать счастья и благополучия человечества». (Там же. С. 690.)
Известно, что в «Педагогической поэме» отсутствует личная тема: нет развития лица А. и лица Б. Тем не менее А.С. Макаренко вернулся к этому плану в 1938-39 годы, когда писал новый роман «Пути поколения», который ему завершить не удалось. В общем плане педагог отразил главное — своё отношение к рождающемуся новому обществу, которое он олицетворяет с коллективом колонии им. М. Горького, то есть тем самым «изумрудиком» — первым ростком нового гуманного общества. Путь к этому новому обществу, к новому человеку-гражданину лежит долгий и трудный, требующий «глубокого сознания длительности постройки человеческой культуры», «человеческого разума, количества и качества «работающих коллективов», «перестройке представлений о мире, основанная на неожиданно новой теме ценности личности в ценном коллективе». (Там же. С. 689.) И что удивительно, Макаренко вручает этот «изумрудик» в руки младшего коллектива как «прекрасное на память». Не есть ли это признание свидетельством того, что время для коммунистического общества ещё не наступило?!
А.С. Макаренко самозабвенно, жертвуя отпуском, кратковременным отдыхом, чаще всего урывками между делами, под ребячий гомон, в походах, в поездах, по ночам писал горьковскую историю, историю трудового воспитательного коллектива — первым ростком гуманного общества. Результатом явилось удивительно цельное художественное полотно, своего рода гимн человеческого разума, воли, ума, доброты!
* * *
Появлению в печати «Педагогической поэмы» А.С. Макаренко обязан А.М. Горькому. Без Алексея Максимовича, его моральной и материальной поддержки, требовательности не появились бы вторая и третья часть «Поэмы».
Заочное знакомство колонистов-горьковцев и А.С. Макаренко с А.М. Горьким произошла летом 1925 г. Адрес любимого писателя искали долго. Учительница Любовь Петровна Сагредо обратилась 25 июня с письмом к влиятельному лицу с просьбой о помощи. Она сообщила кое-что важное и о колонии (важен взгляд «изнутри» самих педагогов-воспитателей): «Я служу уже три года в колонии малолетних преступников им. Максима Горького в 7 верстах от Полтавы. Колония эта существует пять лет и пользуется большой популярностью у нас на Украине. Так вот, заведующий нашей колонии Антон Семенович Макаренко во многие места обращался за адресом М. Горького, чтобы сообщить ему о существовании колонии его имени и пригласить к нам ближе познакомиться с детьми, которые долго бы еще валялись «на дне», если бы не такие учреждения и такие люди, как наш весь коллектив, а главным образом — заведующий, которые сумели вытащить их оттуда и показать другую жизнь. Ведь в прошлом году и мы отправили на рабфаки 9 человек, а на этот готовим 15. Мы делали из них людей, из этих недоносков и подкидышей! Я очень довольна, что вкладываю на это дело частичку своего труда». (Архив Горького, Птл -14-17-3.)
Так и не дождавшись ответа «влиятельного лица» с точным адресом Горького А. С. Макаренко отправил 8 июля 1925 г. письмо в Италию. Письмо дошло до адресата, началась дружба колонистов с Горьким. Они души не чаяли в Алексее Максимовиче, считали писателя своим самым большим другом, приглашали в гости, писали искренние письма, почти наизусть знали его произведения. Алексей Максимович тоже знал о них все по их подробным письмам и фотографиям. Так, например, М. П. Хрущ сообщил о трагедии: был убит Кондратьев. Об этом событии колонисты рассказали с такими подробностями, что можно только удивляться, как это письмо (как, впрочем, и другие) могла «дойти» до Горького. А что же пережил Антон Семенович от этой и других трагедий внутри колонии?! Вспоминая тяжелые события того времени, он писал: «Да. Есть еще трагедии в мире и еще очень далеко до ослепительной свободы совершенного человеческого общества… А я должен сделать не паровоз и не консервы, а настоящего советского человека, а наробразовские идеалисты требуют не меньше как «человека-коммуниста». Из чего? Из Аркадия Ужикова? С малых лет Аркадий Ужиков валяется на большой дороге, и все колесницы истории и географии прошлись по нем коваными колесами…». («Педагогическая поэма», часть третья.)
Трагические «события» в колонии совпали с назначением А. С. Макаренко 20 октября 1927 г. на должность заведующего Детской трудовой коммуной им. Ф. Э. Дзержинского ГПУ УССР. 50 мальчиков и 10 девочек из колонии были переведены в коммуну 25 — 28 декабря. Они стали ядром коллектива дзержинцев. Официально открытие коммуны состоялось 29 декабря — день десятилетия ВЧК ОГПУ.
Для Макаренко смыслом жизни и главной целью были его воспитанники, борьба за человеческое в каждом из них. Ему в высшей степени были свойственны великая любовь к Человеку, вера в его созидательные силы и оптимизм.
* * *
Июнь 1928 года прошел в колонии под знаком ожидания приезда Горького. А.С. Макаренко сообщал писателю, что и думы, и разговоры, и работа направлены только на то, чтобы Алексей Максимович увидел эту работу и жизнь горьковцев. Предусмотрительный Макаренко направил к Горькому двух ребят. Он сообщил об этом Алексею Максимовичу заранее и дал такую характеристику своим курьерам: «Один из них Шершнев — наш бывший воспитанник, теперь студент Харьковского Медицинского Института, очень славный душевный человек, умеющий искать правду жизни без лишних криков и истерик. Это одно из моих «достижений», которое далось мне довольно трудно. Другой «Митька» Чевелий — один из самых первых горьковцев, мой друг, теперь дзержинец, человек, не обладающий большими способностями, но сумевший из чисто воровской «психологии» сделать искреннюю, горячую и благородную натуру. Они оба Вам не надоедят, так как оба по-горьковски лаконичны, сделают дело и уедут. В области выражения чувств они также умеют быть сдержанными». (Переписка А. С. Макаренко с М. Горьким. Академ. издание, Марбург, 1990. С. 59-60.) В этих характеристиках нельзя не заметить гордости педагога за своих питомцев. А.М. Горький, посетив колонию своего имени, воочию убедится, что Антону Семеновичу есть кем гордиться!
Встреча А.С. Макаренко и его воспитанников с А.М. Горьким в макаренковедении освещена подробно. Однако мало кому известно, что до конца своей жизни Алексей Максимович поддерживал педагога-писателя, высоко оценивал его педагогическое подвижничество. Достаточно только перелистать страницы его писем к разным адресатам, чтобы убедиться в этом. Например, 9 апреля 1927 года он писал жившему в эмиграции Далмату Александровичу Лутохину:
«Под Харьковом существует колония имени Вашего покорного слуги, в ней 350 "социально опасных" подростков, они обладают тысячью десятин земли, у них беркширы, свиньи — 70 ш[тук], 30 коров, — теперь уже больше, птица, овцы, лошади и т.д. Я говорю они обладают, ибо действительными и полными хозяевами колонии являются 24 выборных колониста, начальствующих отрядами: сельскохозяйст[венным], кузнечным и слесарным, портняжным, сапожным, скотоводным и т.д. Есть даже свой оркестр, а капельмейстер — девица, кажется, б[ывшая] воровка. В руках этих 24-х все ключи и вся работа. Вновь присылаемых не спрашивают, за что они осуждены, и о прошлом, вообще, не принято разговаривать, так что оно быстро забывается. Каждый — почти — месяц я получаю 24 письма — в одном пакете — от начальников отрядов, в письмах они мне рассказывают, как у них идет работа, чего они хотят, чего уже достигли. За шесть лет бытия колонии уже десятка два, три колонистов ушли в рабфак, в сельскохоз[яйственные] институты. И вот по этим письмам я вижу, с какой невероятной быстротою развивается наша молодежь, — "подпроченная", заметьте! Это — удивительно. Руководит колонией такой же героический человек, каков Виктор Ник[олаевич]. Сорин "Республики Шкид". Его фамилия — Макаренко. Изумительно энергии человек». (Переписка А.С. Макаренко с М. Горьким. Академ. издание /Под ред. Г Хиллига при участии С.С. Невской, Марбург, 1990, с.152-153).)
В роковой для Макаренко 1928 г. А.М. Горький проявил максимум внимания и заботы к его судьбе. В письме П.Н. Крючкову 5 декабря он писал: «Прилагаю мое письмо Погребинскому вместе с письмом Макаренко, которое Вы прочитаете. Прошу Вас лично поговорить с П., а если этого мало, попросите Ек. Пав. побеседовать с Г. Г. Ягодой. Разрушением колонии очень огорчен». (Архив Горького, ПГ-рл — 21а-1-148.)
С 1928 года, А. М. Горький стал оказывать систематическую помощь Макаренко. Так, 6 декабря он писал А.Б. Халатову: «А Куряжская колония имени Горького — разрушается, убрали из нее заведующего, Макаренко, и ребята, которые получше, «разбрелись разно». Инициатором сего прелестного поступка является Украинский соцвос. С изумительной педагогической проницательностью четырем сотням воришек, бродяг, маленьких проституток было заявлено: «Вас эксплуатировали, теперь Вас будут учить». После этого трудовая дисциплина удалилась ко всем чертям». (Архив Горького. ПГ- рл- 48-15-26.)
22 ноября 1928 г. А. С. Макаренко написал Алексею Максимовичу, что почти закончил книгу, в которой описывает «историю работы и гибели колонии», свою воспитательную систему. Книгу он назвал «Педагогическая поэма» и попросил разрешения посвятить ее Горькому. 6 декабря 1928 г. Алексей Максимович ответил ему: «За предложение посвятить мне Вашу «Педагогическую поэму» сердечно благодарю. Где Вы думаете издать ее? Советую — в Москве. Пошлите рукопись П. П. Крючкову по адресу: Москва, Госиздат. Он Вам устроит печатанье быстро и хорошо. Думаете ли Вы иллюстрировать ее снимками? Это надо бы сделать». (Переписка А. С. Макаренко с М. Горьким. Академическое издание, Марбург, 1990. С. 66.) После этого письма Антон Семенович регулярно сообщал писателю о ходе работы над «Поэмой».
Писательская деятельность и работа в коммуне подорвали здоровье А.С. Макаренко. 8 декабря 1932 г. в письме С.А. Калабалину (в «Поэме» Семен Карабанов) — бывшему колонисту и большому другу семьи Макаренко — Галина Стахиевна сообщила о желании приехать с Антоном Семеновичем к нему в Ленинград, где он заведовал колонией, поздравила с Новым 1933-м годом и попросила о такой помощи: написать Горькому письмо о болезни Макаренко.
30 января 1933 г. Горький написал Макаренко: «…Я, стороною, узнал, что Вы начинаете уставать и что Вам необходим отдых. Собственно говоря — мне самому пора бы догадаться о необходимости для Вас отдыха, ибо я, в некотором роде, шеф Ваш, кое-какие простые вещи должен сам понимать. 12 лет трудились Вы и результатам трудов нет цены. Да никто и не знает о них, и никто не будет знать, если Вы сами не расскажете. Огромнейшего значения и поразительно удачный педагогический эксперимент Ваш имеет мировое значение, на мой взгляд. Поезжайте куда-нибудь в теплые места и пишите книгу, дорогой друг мой. Я просил, чтоб из Москвы Вам выслали денег… А. Пешков». (Там же. С. 75.)
А.С. Макаренко был удивлен и тронут такой заботой Горького. Он так и не узнал о том, что по просьбе его супруги любимец Антона Семеновича — Семен Калабалин — обратился к Горькому с просьбой о помощи Макаренко.
В письме П.П. Крючкову от 28 июля 1933 г. А.С. Макаренко сообщал о своем трудном положении и желании найти работу в Москве: «Деньги Алексея Максимовича, которые я получил от Вас, лежат у меня на моей совести, и я по-прежнему буквально падаю в этой каторжной работе и конца ей не вижу. День и ночь, без вечеров для отдыха, без выходных дней, часто без перерыва на обед, все это можно выносить, если работа дает результаты. Но время создавания результатов уже минуло. Совершенно исключительный коллектив коммунаров Дзержинского сейчас сделался предметом потребления в самых разнообразных формах: то для создания капитала, то для производственного эффекта в порядке приложения разнообразного самодурства, то в виде неумных и вредных опытов. Вся моя энергия уходит на мелкие заплаты и нечеловеческие усилия сохранить хотя бы внешнюю стройность. Вы не подумайте чего: я ни с кем не ссорюсь и все мною даже довольны. Но я больше не могу растрачивать себя на пустую работу, и у меня иссякают последние силы, а самое главное, я терплю последние надежды подытожить свой опыт и написать ту книгу, необходимость которой утверждает Алексей Максимович.
Я могу отсюда уйти, но меня тащат в новые коммуны, я сейчас не в силах за них бороться, я четырнадцать лет без отдыха, отпуска. И вот я к Вам с поклоном: дайте мне работу в одном из Ваших издательств или нечто подобное. Мне нужно побывать среди культурных людей, среди книг, чтобы я мог восстановить свое человеческое лицо — а тут я могу просто запсиховать. Имейте в виду, что я человек очень работоспособный и Вы будете мною довольны, тем более, что и характер у меня хороший.
Я в начале сентября приеду в Москву, но очень прошу сейчас ответить, можете ли Вы мне помочь? Если не можете, буду искать других выходов» Р.S. В Сочи буду с коммуной до 13 августа». (Архив Горького. Кк-рл -10-2-8.)
25 августа Антон Семенович писал Горькому: «Получил Ваше письмо. Поверьте, нет в моем запасе таких выразительных слов, при помощи которых я смог бы благодарить Вас. Если я вырвусь из моей каторги, я всю свою оставшуюся жизнь отдам для того, чтобы другим людям можно было вести воспитательную работу не в порядке каторги. Это очень печально: для того, чтобы воспитать человека, нужно забыть, что ты тоже человек и имеешь право на совершенствование и себя и своей работы.
Отсюда вырваться без Вашей помощи мне не удалось бы никогда.
Сейчас я выпустил 45 человек в Вузы и для моей совести сейчас легче расстаться с коллективом. Вырваться от начальства гораздо труднее, оно очень привыкло к безграничной щедрости, с которой здесь я растрачивал свои силы, растрачивал при этом не столько на дело, сколько на преодоление самых разнообразных предрассудков...». (Переписка А. С. Макаренко с М. Горьким. Академическое издание, Марбург, 1990. С. 76 — 77.)
Вот так решилась писательская судьба Макаренко. Он получил двухмесячный отпуск и в сентябре 1933 г. поехал в Москву (куда позже приедет и Галина Стахиевна — сразу же после лечения в санатории).
В Москве состоялась встреча Макаренко с Алексеем Максимовичем. Горький прочитал «Педагогическую поэму» и дал положительный отзыв. В начале 1934 г. первая часть увидела свет в альманахе «Год XVII», кн. 3; а вторая и третья части в альманахе «Год ХVIII», кн. 5 и кн. 8 — в 1935 г. (в это время Антона Семеновича перевели на работу в Киев в качестве заместителя начальника трудовых колоний НКВД Украины).
По словам А.С. Макаренко, вторую, а затем третью части «Поэмы» он писал в 1934—1935 г.
В письме Горькому от 7 марта 1934 г. Антон Семенович писал: «Благодаря вашему вниманию, поддержке, а может быть, и защите моя «Педагогическая поэма» увидела свет… Для меня выход «Поэмы» — важнейшее событие в жизни… И меня очень затрудняет вопрос о том, что дальше делать с поэмой? Следует ли добиваться отдельного издания первой части, или она не стоит того, чтобы ее отдельно издавать? Отдельное издание меня интересует больше всего потому, что можно будет восстановить несколько глав и отдельных мест (всего около 4-х печатных листов), не напечатанных в альманахе за недостатком места; мне, как, вероятно, и каждому автору, кажется, что места эти очень хороши и очень нужны, что без них «Поэма» много в своей цельности теряет.
Писать ли вторую часть или не стоит?.. Материал для второй части у меня как будто богатый. Это лучшее время горьковской колонии. В первой части я пытался изобразить, как складывается коллектив, во второй части хочу описать сильное движение развернутого коллектива, завоевания Куряжа.
Вторая часть для меня труднее, чем первая. Я не представляю себе, как я справлюсь с такой трудной задачей: описывать целый коллектив и в то же время не растерять отдельных людей, не притушить их яркости. Одним словом, боюсь.
Не знаю также, уместно ли разбавлять повествование теоретическими отступлениями по вопросам, у меня есть такой зуд, — хорошо ли это?
И еще одно затруднение. Ваш приезд — это кульминационный пункт развития коллектива горьковцев, но это и его конец. До Вашего еще приезда мне удалось спасти 60 человек в коммуне Дзержинского. Эти 60 человек и продолжают традиции горьковцев уже на новом месте…». (Там же. С. 77 -79.)
14 марта Горький сообщил Антону Семеновичу, что рукопись «Поэмы» сокращена по недоразумению — «не досмотрел». И предупредил: «Очень огорчен тем, что Вы еще не принимались работать над второй частью и очень Вас прошу: начинайте! Первая часть хорошо удалась Вам, все, кто читал ее, читали с наслаждением и все говорят: нет конца?» (Там же. С. 80.)
До конца своей жизни А.М. Горький поддерживал А.С. Макаренко. Петр Петрович Крючков — секретарь писателя — также оказал немалую услугу Макаренко. 7 марта 1934 г. Антон Семенович писал Крючкову: «Недавно получил альманах «Год XVII». Я очень много обязан Вам в том, что моя «поэма» вышла в печати, к сожалению, не имею возможности лично поблагодарить Вас. В конце октября я заходил к Вам, но узнал, что Вы уехали в Крым, а через два дня меня вызвала коммуна в Харьков. Вторую часть «Педагогической поэмы» не начал, и не знаю, когда и начну: коммуна не оставляет ни времени, ни души для литературной работы.
Нужно сейчас побывать в Москве, как-нибудь кончить дело с «поэмой». Мне очень жаль, что из-за недостатка мест в альманахе выбросили несколько глав, по моему мнению, ценных. Говорили тогда в редакции альманаха, что эти главы будут восстановлены в отдельном издании, а я до такой степени провинциал, что толком даже не знаю, кто это будет заниматься отдельным изданием, или это я сам должен кому-то сказать об этом. А может быть, это неудобно?
На днях в Москве будет тов. Салько, моя жена, Я поручил ей зайти к Вам посоветоваться. Очень прошу Вас принять ее и помочь мне как-нибудь в литературных вопросах».
В следующем письме к П.П. Крючкову Антон Семенович информирует о своих делах: «Получил письмо от Алексея Максимовича, в котором он требует, чтобы я приступил ко второй части «Педагогической поэмы». Как ни нагружен мой день, приступил, приходится работать ночью, боюсь за качество. Алексей Максимович пишет еще, что нужно издавать отдельное издание и что в этом деле поможете Вы. Простите, что я причиняю Вам столько хлопот...». (Архив Горького. Кк-рп 10-2-5.)
А.М. Горький не оставляет в покое Макаренко. В своих письмах 1934 г. отмечает: «…Огорчен тем, что вторая часть «Педагогической поэмы» Вашей подвигается медленно. Мне кажется, что Вы недостаточно правильно оцениваете значение этого труда, который должен оправдать и укрепить Ваш метод воспитания детей». (Переписка А. С. Макаренко с М. Горьким. Академическое издание, Марбург, 1990. С. 83 — 84.)
Антон Семенович отвечает:
«О второй части у меня нет ясного представления: то она кажется мне очень хорошей, то чрезвычайно слабой, ничего не стоящей. Писал я ее в ужасных условиях, во время большой напряженной работы в коммуне, в летнем походе коммунаров: в вагоне, на улицах городов, в передышках между торжественными маршами… Я постарался вычеркнуть все то, что бросается в глаза…, но как-нибудь основательно переделать всю часть я уже потому не могу, что вся она построена по особому принципу, который я считаю правильным, но который, вероятно, плохо отобразил в своей работе над книгой.
Я очень прошу Вашего внимания к следующему:
Моя педагогическая вера: педагогика — вещь прежде всего диалектическая — не может быть установлено никаких абсолютно правильных педагогических мер или систем. Всякое догматическое положение, не исходящее из обстоятельств и требований данной минуты, данного этапа, всегда будет порочным…
В первой части «ПП» я хотел показать, как я, неопытный и даже ошибающийся, создавал коллектив из людей заблудших и отсталых. Это мне удалось благодаря основной установке: коллектив должен быть живой и создавать его могут настоящие живые люди, которые в своем напряжении и сами переделываются.
Во второй части я сознательно не ставил перед собою темы переделки человека. Переделка одного, отдельного человека, обособленного индивида, мне представляется темой второстепенной, так как нам нужно массовое новое воспитание. Во второй части я задался целью изобразить главный инструмент воспитания, коллектив, и показать диалектичность его развития…
В третьей части я этот коллектив хочу показать в действии: в массовой переделке уже не отдельных личностей, а в массе — триста куряжан… В третьей же части я хочу изобразить и сопротивление отдельных лиц в НКП. Во второй части я хотел показать только первые предчувствия, первые дыхания борьбы. Нападение НКП на мою работу было вызвано именно обстоятельствами активной деятельности коллектива горьковцев в Куряже.
В третьей же части я хочу показать, как здоровый коллектив легко размножается «почкованием» (дзержинцы). Это моя схема...» (Там же. С. 85 — 88.)
26 января 1935 г. Макаренко сообщает Горькому: «…Начал третью часть «Педагогической поэмы», которую надеюсь представить к альманаху седьмому. Очень хочу, чтобы третья часть вышла самой лучшей…». (Там же. С. 89-90.)
К концу сентября 1935 г. А.С. Макаренко закончил работу над третьей частью «Поэмы». Последними письмами Макаренко и Горький обменялись в сентябре — октябре 1935 г.
28 сентября Антон Семенович сообщает Алексею Максимовичу, что авиапочтой выслал третью часть «Поэмы»:
«Не знаю, конечно, какой она получилась, но писал ее с большим волнением.
Как Вы пожелали в Вашем письме по поводу второй части, я усилил все темы педагогического расхождения с Наркомпросом, это прибавило к основной теме много перцу, но главный оптимистический тон я сохранил.
Описать Ваше пребывание в Куряже я не решился, это значило бы описывать Вас, для этого у меня не хватало совершенно необходимого для этого дела профессионального нахальства. Как и мои колонисты, я люблю Вас слишком застенчиво.
Третью часть пришлось писать в тяжелых условиях, меня перевели в Киев помощником начальника Отдела трудовых колоний НКВД...
Работа у меня сейчас бюрократическая, для меня непривычная и неприятная, по хлопцам скучаю страшно. Меня вырвали из коммуны в июне, даже не попрощался с ребятами.
Дорогой Алексей Максимович! Большая и непривычная для меня работа «Педагогическая Поэма» окончена. Не нахожу слов и не соберу чувств, чтобы благодарить Вас, потому что вся эта книга исключительно дело Вашего внимания и любви к людям. Без Вашего нажима и прямо невиданной энергии помощи я никогда этой книжки не написал бы...
У меня сейчас странное ощущение. Работа окончена, но остались уже кое-какие навыки письма, кое-какая техника, привычка этой совершенно особенной, волнующей работе.
А в то же время я вдруг опустошился, как будто всю свою жизнь до конца выложил, нечего больше сказать.
Я очень хочу надеяться, что Вы не бросите меня в этой неожиданной пустоте...». (Там же. С. 93-95.)
А.М. Горький ответил: «Дорогой Антон Семенович — третья часть «Поэмы» кажется мне еще более ценной, чем первые две.
С большим волнением читал сцену встречи горьковцев с куряжцами, да и вообще очень многое дьявольски волновало. «Соцвосовцев» Вы изобразили так, как и следует, главы: «У подошвы Олимпа» и «Помогите мальчику» — нельзя исключить.
Хорошую вы себе «душу» нажили, отлично, умело она любит и ненавидит...
Если Вас тяготит «бюрократическая» работа и Вы хотели бы освободиться от нее — давайте хлопотать. Я могу написать т. Б. или П. П. Постышеву, могу просить Ягоду, чтоб Вас возвратили к ребятам. Ну — что же? Поздравляю Вас с хорошей книгой, горячо поздравляю...». (Там же. С. 95- 96.)
Это было последнее письмо Горького к Макаренко, которое он писал в Тессели, где в то время жил и лечился. Письмо без даты (условно можно указать 8 октября 1935 года).
25 октября Алексей Максимович написал благодарное письмо редактору «Поэмы» Елене Марковне Коростелевой: «Уважаемая Елена Марковна — разрешите сердечно благодарить вас за работу по чтению и правке рукописи Макаренко. Меня так утомляет чтение рукописи, что я все хуже вижу ошибки авторов. Я очень рад, что Вы так удачно почистили высокоценную работу Макаренко и усердно прошу Вас исправить нелепости текста, отмеченные Вами. Сам я, не имея рукописи пред глазами, мог только выбросить подчеркнутое Вашей рукою, а это едва ли правильно. Будьте здоровы и еще раз — спасибо. М. Горький». (Архив Горького. Пг-рл 20-9-1.)
А.М. Горький умер 18 июня 1936 года. В 1937 году не стало П.П. Крючкова, в 1938 году — М.С. Погребинского — людей, которые по просьбе Алексея Максимовича помогали Антону Семеновичу Макаренко… История создания «Педагогической поэмы» подошла к концу.
* * *
Впервые «Педагогическая поэма» в восстановленном виде появилась в 2003 году. Курсивом выделены тексты, не вошедшие в «каноническое издание», которым в течение полувека считалось издание «Поэмы» в первом томе 7-ми томного Собрания сочинений и по которому она была издана в третьем томе Педагогических сочинений А.С. Макаренко в 8-ми томах (1983—1986 гг.). При подготовке книги ко второму изданию были сделаны некоторые уточнения, исправлены опечатки.


С. С. Невская
Москва, 2014 г.

Написать комментарий

ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН

ПОЛИТИКА КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТИ

Администрация данной посадочной страницы (Лэндинг) не может передать или раскрыть информацию предоставленную пользователем (далее Пользователь) при регистрации и использовании функций сайта третьим лицам, кроме случаев, описанных законодательством страны, на территории которой пользователь ведет свою деятельность.

Для регистрации на посадочной странице, пользователь обязан внести некоторую персональную информацию. Для проверки предоставленных данных, посадочная страница оставляет за собой право потребовать доказательства идентичности в онлайн или офлайн режимах.

Лэндинг использует личную информацию Пользователя для обслуживания и для улучшения качества предоставляемых услуг. Часть персональной информации может быть предоставлена банку или платежной системе, в случае, если предоставление этой информации обусловлено процедурой перевода средств платежной системе, услугами которой Пользователь желает воспользоваться. Лэндинг прилагает все усилия для сбережения в сохранности личных данных Пользователя. Личная информация может быть раскрыта в случаях, описанных законодательством, либо когда администрация сочтет подобные действия необходимыми для соблюдения юридической процедуры, судебного распоряжения или легального процесса необходимого для работы Пользователя с Лэндингом. В других случаях, ни при каких условиях, информация, которую Пользователь передает Лэндингу, не будет раскрыта третьим лицам.

ВЫ ВЫБРАЛИ:
Тираж: 1000 экземпляров
Формат: стандартный А5 (145*210 мм)
Кол-во страниц: 350 страниц
Переплет: твердый переплёт
Страницы: цветные страницы
ИЗМЕНИТЬ ПАРАМЕТРЫ
СТОИМОСТЬ ИЗДАНИЯ:
100 000 РУБЛЕЙ
На окончательную стоимость издания влияет множество факторов.
Пожалуйста, оставьте Ваши контакты, и мы свяжемся с Вами
для уточнения подробностей.

СПАСИБО!

Наш менеджер свяжется
с Вами в течение 15 минут.
ВРЕМЯ РАБОТЫ ОТДЕЛА ПРОДАЖ:
пн-пт с 10.00 до 18.00 (по Москве).